5 октября 2010

Посмотрев фильм «Москва, я люблю тебя!», Лидия Маслова задалась вопросом, каким бы мог получиться киноальманах, рассказывающий о глубоком чувстве к северной столице.

Наверное, так, с некоторой вопросительной, осторожной интонацией сомнения, было бы более корректно сформулировать название киноальманаха, посвящённого любви к Петербургу (или любви в Петербурге) — в отличие от всех этих восклицательно-оптимистических и не всегда натуральных: «Париж, я тебя люблю», «Нью-Йорк, я тебя люблю», «Москва, я тебя люблю».

Петербургу, с его репутацией города, построенного не для людей, не для удобства человеческой жизни, а ради некой геополитической и культурологической идеи («в Европу прорубить окно»), в общем-то безразлично, любите ли вы его, или нет. С ним не получится сродниться и слиться так легко и просто, как получается с Парижем у пожилой, но жизнерадостной героини одной из заключительных новелл: села на лавочке (или даже, допустим, выпила рюмочку в Таврическом саду), почувствовала себя живой, полюбила Петербург и поняла, что он её тоже любит.

Кадр из фильма «Шинель» (1926) Григория Козинцева и Леонида Трауберга

То, что Петербург любит если не всегда откровенно издеваться над людьми, то во всяком случае, иронизировать над их чувствами и морочить им голову, уже обыгрывали авторы полнометражных петербургских «атмосферных» фильмов — например, Алексей Учитель в «Прогулке» и Оксана Бычкова в «Питере FM». Любовь по-питерски прежде всего представляется как некий фантом, мираж, как любовь несостоявшаяся, прошедшая мимо, упущенная или иллюзорная, приснившаяся, поманившая, но не оправдавшая надежд. Так что если попробовать спрогнозировать в питерском альманахе соотношение историй с «хорошим» и с «плохим» (ну или с открытым) финалом, то это в лучшем случае один к трём. Такой неутешительный расклад, впрочем, совершенно не отменяет возможности перетасовать все эти истории таким образом и расположить их в таком порядке, чтобы общий эффект складывался исключительно жизнеутверждающий (тут уже вступают в силу соображения не столько эстетические, сколько практические — вряд ли найдётся много желающих финансировать и смотреть фильм о городе, лучше всего подходящем для того, чтобы удавиться в нём от несчастной любви). Ведь, как справедливо замечено всё в том же «Питере FM», погода в городе меняется так же часто, как настроение. Петербург — город-оксюморон, который повернувшись одной своей стороной, способен создать впечатление самого мрачного и неприветливого города в мире, а через минуту, сменив маску, обернуться самым весёлым и отвязным. Поэтому в рамках формальной задачи — создать портрет города и передать его дух, его сущность, зацепившись за любовную коллизию, — Петербург из всех знаменитых, киногеничных и овеянных романтическим ореолом мегаполисов мира, возможно, самый удобный объект, дающий максимальную свободу самым разным режиссёрам и допускающий очень широкий жанровый и стилистический диапазон, на противоположных концах которого одинаково уместно смотрелись бы дворец бракосочетаний и морг, музей и кожно-венерический диспансер, тем более что располагаются они зачастую в похожих старинных особняках.

Кадр из фильма «Господин оформитель» (1988) Олега Тепцова

Архитектурная цельность, которая пока ещё сохраняется в Петербурге, где скользящему по городскому пейзажу глазу не надо всё время утомительно переключаться между разнородными фактурами, как в Москве, удачно сочетается с повышенной пестротой и богатством человеческого материала. Потенциал неожиданности на петербургских улицах повышенный: идя по этому городу, никогда не знаешь, где и от кого ты получишь по башке, а где посторонний человек ни за что ни про что подарит тебе бутылку коньяка. Слабая прогнозируемость поведения свойственна не только простым прохожим, но и режиссёрам, проживающим в Петербурге, — они в целом люди менее предсказуемые и более иррациональные, чем те, кому приходится выживать в Москве, и обладают более причудливым взглядом на мир. На зыбкой почве Петербурга, как принято считать, вообще произрастают самые причудливые человеческие гибриды, и режиссёрский контингент служит тому подтверждением. Непонятно, например, в результате какого сочетания несочетаемых генетических компонентов город дождей, болот и всяческого декаданса, как климатического, так и психологического, дал нам самого отчаянного мастера хэппи-эндов любой ценой, не устающего убеждать, что вопреки всему всё будет хорошо, и на свете живут добрые и хорошие люди — Дмитрия Астрахана. Очень соблазнительной выглядит идея начать альманах «Петербург, я люблю тебя» именно с астрахановской новеллы — примерно из тех же соображений, по которым приезжающим в любой город туристам надо поскорей показать что-нибудь самое сногсшибательное, роскошное, поражающее воображение размахом и шиком, и давно знакомое по открыткам и путеводителям. Изображенная в довольно радикальной астрахановской манере какая-нибудь роковая встреча на одном из романтических мостиков (ассортимент чрезвыйчайно богатый — хоть на Банковском с грифонами, хоть на Львином с львами), думается, произвела бы эффект настолько лирический, насколько и пародийный, ибо этот автор никогда не останавливается на полумерах, и взяв зрителя за живое, дожимает до конца, как бы абсурден он ни был. А поверх астрахановского сентиментального абсурдизма отлично лёг бы толстый слой туристической глазури, с иностранцами на Дворцовой, сувенирными лавками на Невском и молодожёнами, фотографирующимися на фоне похожего на торт Спаса-на-Крови. Вся эта пошлость — совершенно нормальная и привычная часть петербургского колорита, которая ничуть его не портит, а находчивому режиссёру даёт массу поводов блеснуть остроумием и сатирической наблюдательностью.

Кадр из фильма «Невероятные приключения итальянцев в России» (1974) Эльдара Рязанова и Франко Проспери

Причём туристические пошловатые, открыточные общие места довольно гладко смыкаются с исторической и литературно-художественной составляющей Петербурга как «культурной столицы»: с Дворцовой площади действие закономерным образом перемещается в Эрмитаж, где отлично пригодились бы обрезки от «Русского ковчега» — если теоретически допустить, что они остались у Александра Сокурова. А если не остались, то на помощь можно позвать Юрия Мамина, спародировавшего «Русский ковчег» в психоделическом фарсе «Не думай про белых обезьян» (почему-то думается, что Мамин лёгко бы выручил альманах, достав из закромов то, что не вошло в его набитую идеями и фактурами и трещащую от перенасыщенности по швам последнюю картину). Ну и конечно, повышенная способность Петербурга консервироваться во времени, сохранять свой облик, героически противостоя всем новейшим градостроительным поползновениям, позволяющая ему наряду с Римом претендовать на титул «вечного города», подталкивает к тому, чтобы включить в альманах какую-нибудь литературно-историческую стилизацию, а то и просто костюмную экранизацию классики. В случае с другим городом историческая новелла, возможно, смотрелась бы чужеродной, идущей вразрез с задачей уловить сиюминутную, переменчивую атмосферу современности, а в статичном Петербурге кажется совершенно необходимой частью его портрета. При этом история и литература совершенно не требуют натужно-серьёзного к ним отношения: вполне вероятно, что эту нишу могло бы занять «кино о кино», фильм о съёмках какой-нибудь экранизации, тем более, что такие съёмки происходят на петербургских улицах чуть ли не ежедневно.

Кадр из фильма «Про уродов и людей» (1998) Алексея Балабанова

И опять же, диапазон осмысления культурного наследия в Петербурге может быть чрезвычайно широк: можно представить, как кто-то из молодых авторов (Денис Нейманд) или визионеров среднего возраста (Александр Баширов) снимает где-нибудь в Коломне компьютерную игру — иронический шутер «Петербург Достоевского», а кто-нибудь из классиков старой школы вроде Виталия Мельникова выступает с новеллой, допустим, «Пять углов» — псевдодокументальной стилизацией из жизни Довлатова, гуляющего вокруг дома в халате и тапочках (в роли Довлатова, скажем для смеху, москвич Евгений Цыганов, который и Учителю в «Прогулке», и Бычковой в «Питере FM» показался очень подходящим по своей фактуре к Петербургу воплощением местного мужского сексапила).

Составляющие основное «мясо» петербургского альманаха романтические сюжеты, отражающие современные тенденции в жизни города, вообразить нетрудно: например, «зенитовские» болельщик и болельщица знакомятся во время матча на Петровском стадионе под благостным взглядом Михаила Боярского в голубом шарфике, а потом встречаются на марше несогласных со строительством газпромовского «дилдобилдинга». Там их, однако, забирают в милицию, на чём едва начавшийся роман и заканчивается: всё-таки неизбежно в Петербурге романтический ход мыслей наталкивается на какое-то препятствие, мешающее финальной идиллии, которая возможна только с оговорками и ограничениями. Один из самых романтичных петербургских пейзажей — Арсенальная набережная напротив Крестов, усеянная «малявами», где толпятся бандитские подруги, обменивающиеся знаками с заключёнными. Так что если быть честным и последовательным, придётся признаваться в любви и к бандитскому, и к наркоманскому Петербургу, к его «нехорошим» местами с плохой энергетикой типа Сенной площади, в районе которой непременно должна происходить какая-нибудь балабановщина. И если уж даже в сахарном фильме «Москва, я тебя люблю» есть сюрреалистическая сновидческая зарисовка «Объект № 1» с участием скульптуры «Рабочий и колхозница», то в каталог петербургских ночных кошмаров просится новелла «Что тебе снится?» про крейсер «Аврора» (на этот случай имеются такие знатоки жизни балтийских матросов, как авторы фильма «Мама, не горюй» Константин Мурзенко и Максим Пежемский).

Кадр из фильма «Нирвана» (2008) Игоря Волошина

Впрочем, в Петербурге жизнь подражает искусству с опережением, превентивно, и самые креативные мастера психоделического дискурса неожиданно обнаружились в Смольном: городская администрация недавно потрясла сетевую общественность видеоклипом песни из кинофильма «Достояние республики» на стихи Беллы Ахмадулиной «Что будет, то и будет». Когда вице-губернаторы и спикеры на фоне каналов и мостов задушевно и искренне распевают: «Я этим городом храним, и провиниться перед ним не дай мне Бог вовеки», — почему-то вспоминаешь цитату из фильма Сергея Дебижева «Два капитана 2»: «Охтинский мост издавна был известен как место самых омерзительных выходок передовой российской интеллигенции», и с грустью понимаешь, что как бы ты ни любил Петербург, признаваясь в этом слишком прямо и откровенно, ты неизбежно будешь чувствовать себя немножко идиотом.